Вождь умер – да здравствует вождь!

Вождь умер – да здравствует вождь!

21 января 2017 15:42 / Культура

21 января 1924 года умер Ленин. В связи с этой, теперь уже не столь поминаемой годовщиной, вспоминается один любопытный случай

Наступил 1938 год, и к очередной годовщине смерти Вождя в Петрозаводске выпустили сборник “Сказы и плачи о Ленине”. Казалось бы, выплакиваться на эту тему было немного поздновато, но вспомнить Ленина в экзотической форме фольклорных причитаний оказалось возможным только в 30-е.

Почему так поздно? А дело в том, что после революции у фольклора была нелегкая судьба. Левые деятели искусства в ту пору яростно критиковали фольклор как свидетельство отсталости трудящихся. Пролеткульт назвал его пережитком кулацкой идеологии, а детский филиал организации объявил борьбу сказкам.

И вплоть до начала 30-х фольклористике приходилось туго. Пока исследователь устного народного творчества Юрий Соколов не внёс интересное предложение: «Поскольку устное поэтическое творчество есть одна из областей словесного искусства, актуальные задачи современного рабочего и колхозного фольклора – те же, что и актуальные задачи пролетарской литературы. Осуществляя классовое планомерное руководство литературой, было бы непоследовательно оставлять устное творчество на произвол стихии, – необходимо, чтобы и в устном творчестве пролетарское сознание подчинило себе стихийный процесс».

Сказано – сделано.

Соколов через некоторое время занял должность председателя секции фольклора в Союзе Писателей СССР. А его представление о фольклоре стали ведущими на ближайшие двадцать лет. До совершенства этот поворот в науке довёл Максим Горький. В своем выступлении на Первом съезде советских писателей он подчеркнул тесную связь фольклора с жизнью и работой трудящихся и призвал фольклористов, исходить из конкретной исторической обстановки, а не из абстрактных мифологических и религиозных идей. И фольклористы отправились в поле собирать, а затем и распространять фольклор. Однако одной важнейших культурных задач стало не изучение наследия, а его идеологическое освоение и создание образцов нового, актуального фольклора.

В рамках народной традиции требовалось создать произведения, которые, как говорил Соколов, «всему народу показали бы все величие нашей эпохи, сумели бы рассказать всему народу об огромной пропасти между старой и новой жизнью, которые показали бы, какое счастье для нас всех то, что мы живем в социалистической стране».

Те из исполнителей, кто начинал сочинять сказы о новом мире, получали поддержку и идейные наставления со стороны мобилизованных фольклористов. Дома исполнителей оснащались радиоточками, грамотных снабжали литературой, а неграмотным читали её вслух. Их возили в Москву, Ленинград и другие города СССР. Для них устраивались специальные конференции в московском Всесоюзном Доме народного творчества, где они выступали, соревновались друг с другом и слушали лекции для повышения своего морально-политического уровня.

На слётах обсуждались идеи о взаимопомощи собирателей и сказителей, это отодвигало в сторону научные представления о невмешательстве исследователя в текст – эта позиция была объявлена предрассудком. Например, некий Н.П. Леонтьев в 30-е годы прошел путь от журналиста до собирателя фольклора. Литературовед И.В. Козлова выделяет несколько этапов в его работе над текстом сказителей: 1) помощь в выборе темы; 2) ознакомление с объектом повествования 3) период окончательного формирования замысла; 4) обсуждение замысла; 5) работа над текстом сказа, в которой собиратель выступал как рецензент. Так сказитель уподоблялся начинающему профессиональному литератору, которому требовалась помощь умудрённого опытом наставника.

И вот, вместе с формированием нового подхода к устному народному творчеству, во второй половине 30-х годов начинают появляться образцы “нового фольклора”, впоследствии названные «новинами». Описывались поездки в метро, узбекские бакши посвящали поэмы Ленину и Сталину, а советские герои ХХ века восславлялись в поэтических формах средневековья.

Именно к этим временам относится и маленькая карельская книжечка «Сказы и плачи о Ленине». Фольклорной основой произведений этого сборника стала традиция северно-русских причитаний. Это была вербальная часть ритуалов, связанная с обрядом перехода, содержавшая сюжеты, связанные с преодолением границ “этого” и “иного” миров, отношением человека со смертью как формой приобщения к инобытию, а также с эмоциональным выходом горя и тоски скорбящих. Однако уже во вступительном слове редакция обещала читателям элементы реалистического восприятия современной действительности, силу обобщений и голос народа, наполненный любовью к Ленину и преданностью Сталину.
В «Плачах и сказах о Ленине» всё же сохранялся ряд традиционных мотивов, но лишь немногие из них были доведены до своего смыслового завершения, заложенного в них фольклорной традицией. Инспирированная Союзом Писателей попытка правильно и актуально отобразить социалистическую жизнь привела ряду метаморфоз в форме и мотивах плача. Например, известие о смерти принято было сопровождать изображением сокрушающейся природы. И отчасти это в плачах о Ленине присутствовало.

У Марфы Крюковой в «Каменна Москва вся проплакала» это выглядело так:

Как у нас было в каменной Москве
Велико у нас несчастие случилося.
Тут река Москва сколыбалася
Да как морской волной разбегалася.
Красно солнышко затемнялось всё,
Дерева в саду пошаталися,
Мать сыра земля разревелася.
Тут погодушка взбушевалася,
Снеги бурею подымалися.
Каменна Москва вся проплакала,
Все народ-люди ужахалися. [ужасались]

Как правило, вместе с природой в народных плачах сокрушались и люди. Но тут народ, как мы видим, не испытывал полномасштабного горя. Народ грустил, печалился, ужасался, но эти чувства не доходили до настоящего горя. Всё это больше походило на прагматичную мысль о тревожном будущем, чем на выплакивание личного горя.

При этом текст Крюковой среди прочих новин сборника – наиболее близок к традиции. До того как стать знаменитой сказительницей сталинской эпохи, она уже была известна в своей местности как выдающийся знаток народных сказок и плачей.

Её импровизаторский талант и способность описать любое явление в формах традиционного фольклора ставит её выше остальных авторов сборника, которые не всегда оказываются способны грамотно строить свой сказ. В “Каменна Москва вся проплакала” Крюкова умело использует центральный для похоронного обряда мотив, связанный с образом дороги, которая становится одним из главных символов перехода из “нашего” мира в “другой”. К ней добавляется оппозиция сна и бодрствования, выкликание с того света, а также невидимость как атрибут недоступности покойника. И всё же у Крюковой появляется небольшой семантический диссонанс. У неё не получается отпустить Ленина за далекие леса в мир мертвых, поскольку каждый день к нему в «ходы подземные» ходят советские люди.

Еще один пример отхода от формы традиционных плачей – нарушение табу на произнесение имени покойника, связанное с представлением, что через его имя смерть может перейти на причитающего. Поэтому для плачей характерна сильная метафоризация речи, но с Лениным так не получается. Из-за редакторского вмешательства вместо устойчивых иносказательных обращений к покойнику сказительнице приходится использовать штампы-обращения в виде “дорогой товарищ Ленин” или “дорогой вождь Ленин. Из-за этого взаимоотношения плакальщицы и покойника не выходили на интимный уровень. Ленин оставался недоступным для лирических переживаний автора плача.

Подобные диссонансы можно увидеть и в других плачах. Например, большинство сказительниц обращается к мотиву трудной судьбы, но в сборнике он обладает немного иной структурой, чем в фольклоре. Для некоторых он становится важнее самого плача.

В плаче А. С. Укконен Ленин предстает как страдалец-альтруист, который, отдавая себя, становится демиургом нового мира. А в форме текста происходит переход от плача к подобию исторической песни:

Была жирушка [жизнь] тяжелая,
Все работала твоя буйная головушка
И волновалося ретливое сердечико.
И был отправлен ты на чужедальнюю сторонушку,
И был посажан ты на замки ключевые
И еще то жил ты во в темныих лесиках
Была тебе мукушка и печалюшка.
И жил ты в маленьких келиках
И имел ты великую досадушку,
Все работал и старался
Своей буйной головушкой,
И ретливыим сердечиком,
Все кручинился, печалился,
Полагая свою жизнь
За своих любимых товарищей
За хороших работников.

В финале сказительница совсем забыла, что надо плакать и лишь призывала вспоминать словами добрыми его старания «для народов всей Россиюшки. Где бы жить ему да любоватися дорогому товарищу Ленину». Оставалось только сожалеть, что Ленин рано умер и не мог видеть колхозного рая, в который он привел свой народ.

У А.Н. Котешковой в «Уж как вспомним мы, бессчастные» возникает другой, относительно традиционный, мотив, а именно собственной трудной жизни.

Уж как вспомним мы, бессчастные,
Уж мы наше житье-жирушку
Как при царском правительстве:
Придем с трудное работушки
У нас так много заботушки.
Этот мотив дополняется описанием тяжелой женской доли:
Мы встречали мужа пьяного,
Мужа пьяного да упрямого.

Ты жена мужа ухаживай,
Мужу пьяному ухаживай,
Ты жена мужу законная,
Голова да будь полонная.
Там судил суд да не по женщине
Все урядники-начальники,
Все попы-отцы духовные
Да служители церковные

Тем не менее, новый фольклор – не место для дореволюционного мрака, поэтому причитания на тему трудной женской доли касались только эпохи до 1917 года. После подобное становилось:

А как после революции
Была даная нам волюшка,
Воля вольная-слободушка.
Мужовей мы не боялися,
Свекру мы не покорялися
Да свекровам мы не кланялись ,
А куды вздумаем - отправимся,
Уж мы в клуб на постоновоцки,
В сельсовет да на собрание
Мы с мужьями в заседание.

После 1917 года мужчины перестали пить, и жизнь, в целом, стала лучше. Поэтому эмоциональные откровения вдовы, оставшейся без Ленина, снова уходят от темы смерти. Лишь в конце, она в фигурах плача призывает разметать пески на могиле Ленина, но не для того, чтобы мертвец мог воскреснуть, а ради того, чтобы она могла убедиться, что тот окончательно мертв.

В новине Фёклы Быковой «Постройте-ка стены везде да каменны» также есть истории трудной жизни, но здесь они уже не личные, а глобальные, всесоюзные:

А как мы-то жили в старое время:
Не учили-то нас грамоте,
Не видали мы свету белого

...

А как же мы росли малыми, -
Были не одеты да не обуты.

А после революции это заканчивается маленьким мещанским счастьем:

Вот я имею да восемь внучат моих,
Все одетыя да все обутые.

Но сразу после этих строк наступала неожиданная развязка:

Погляжу да позавидую,
Вот какая вам пришла пора да времечко.
Постройте-ка стены везде да каменны,
Наш любимый Иосиф Виссарионович,
И поставьте кругом стражу великую,
Чтобы не было злодеев и лиходеев,
Продажных изменников,
Чтобы не напали на нашу великую родину.
Послужи-ка нам службою да верною,
Как служил нам Владимир Ильич.
Великий да знатный Иосиф Виссарионович,
У нас ведь есть сердечны детушки,
Мы дадим тебе защитников и заборонщиков.

Этим и кончается плач Быковой. Начав, как и все остальные, с соболезнований по случаю смерти Ленина, она перешла к сталинской теме вездесущих врагов народа. Здесь плач окончательно отходит от своего привычного смысла и превращается в маленький панегирик советской действительности во главе с новым Вождём.

Наиболее полно раскрывается этот сюжет в сказе «Прошел плач да по белу свету» М.Ф. Павковой. В нём остаются лишь несколько строк от формы плача, которые растворяются в политической прямоте сказительницы и её полулитературном-полуфольклорном-полугазетном стиле. Она называет себя бедной горющицей, но это не от того, что Ленин умер, а от трудной жизни при царе, смерть Вождя – снова на заднем плане. А формула путешествия на могилу мертвеца, привычная в причитании, не раскрывается до конца, ведь сказительница отправляется не за далекие горы и не белой птицею, а просто, рационально, поблагодарить Ленина за добрые дела.

Большая же часть сказа – биография Ленина, которая заключалась в создании умных книг, рассылке политграмоты и борьбе за большевистскую революцию. В конце народ желает воскрешения Ленина, но это оказывается невозможным, поняв это, люди вопрошают, что же им дальше делать. Сказительница даёт легкий ответ на эту проблему:

А вы идите в город Сталина,
Передал Ильич да он Иосифу
Он Иосифу да свои знания.

То же происходит и у Крюковой, её потерянные, задумавшиеся о своём будущем, советские люди слышат:


Вы не ждите-ко, народ-люди добрые,
Как от старого все до малого,
Не по городам и не по деревенькам же.
Не придет к нам и не будет он,
Не будет наш дорогой Ильич.
Все дела поручил же и оставил он
Неизменному вождю всенародному,
Своему славному другу Сталину,
С Ильичем-то он всё думу думает,
Думу думает, речи говорит:
«Мы с тобой, Ильич, не расстанемся,
Не расстанемся, не разъедемся».

Так всё встаёт на свои места. Сказительницы окончательно уходят от тематики плача, обращаясь к «конкретной исторической обстановке». Они славят перемены в женской доле, колхозный рай, доступность образования, Красную армию. А главный герой – Ленин, изображенный как демиург нового мира и царь избавитель, перестаёт быть вечным.

Таким образом, главная идея использования причитаний о Ленине – не изображение народного горя от потери родного человека (ведь Ленин оплакивается подобно члену семьи), а подтверждение его смерти и трансформация культа Великого Вождя в великого мертвеца, с последующей легитимацией и передачей полномочий новому творцу советского бытия – Сталину. Ведь нельзя же вечно плакать над покойником, особенно, когда на дворе уже 1938 год.

Нет комментариев

К этому материалу еще нет комментариев

Написать комментарий

Вы также можете оставить комментарий, авторизировавшись.